Выставка к 155-летию со дня рождения Марии Александровны Цветаевой

В старом вальсе штраусовском впервыеМы услышали твой тихий зов,С той поры нам чужды все живыеИ отраден беглый бой часов.4Мы, как ты, приветствуем закаты,Упиваясь близостью конца.Все, чем в лучший вечер мы богаты,Нам тобою вложено в сердца.8К детским снам клонясь неутомимо,(Без тебя лишь месяц в них глядел!)Ты вела своих малюток мимоГорькой жизни помыслов и дел.12С ранних лет нам близок, кто печален,Скучен смех и чужд домашний кров…Наш корабль не в добрый миг отчаленИ плывет по воле всех ветров!16Все бледней лазурный остров — детство,Мы одни на палубе стоим.Видно грусть оставила в наследствоТы, о мама, девочкам своим!20

Мария Алек­сан­дровна Мейн своей матери не знала, она умерла через 3 недели после рож­де­ния дочери. Отец её, об­ру­сев­ший немец, слу­жа­щий мос­ков­ского банка, вос­пи­ты­вал её в зам­кну­тости и уеди­не­нии.

По вос­по­ми­на­ниям Марины, её мать «знала все­мир­ную ис­то­рию и ми­фо­ло­гию, бре­дила ге­ро­ями, ве­ли­ко­лепно играла на рояле», была та­лан­тли­вой пи­анис­ткой, меч­тала выс­ту­пать с кон­цер­тами, однако отец зап­ре­тил ей делать му­зы­каль­ную карь­еру зап­ре­тил.

Мать начала учить Марину играть на фор­те­пи­ано, когда той было четыре года.

“Когда вместо же­лан­ного, пред­ре­шен­ного, почти при­ка­зан­ного сына Алек­сан­дра ро­ди­лась только всего я, мать, са­мо­лю­биво прог­ло­тив вздох, ска­зала: «По край­ней мере, будет му­зы­кан­тша».”

“Слуху моему мать ра­до­ва­лась и не­вольно за него хва­лила, тут же, после каж­дого сор­вав­ше­гося «мо­ло­дец!», хо­лодно при­бав­ляла: «Впро­чем, ты ни при чем. Слух – от Бога». Так это у меня нав­сегда и ос­та­лось, что я – ни при чем, что слух – от Бога. Это меня ох­ра­нило и от са­мом­не­ния, и от само-сом­не­ния, от вся­кого, в ис­кусс­тве, са­мо­лю­бия, – раз слух от Бога. «Твое – только ста­ра­ние, потому что каждый Божий дар можно за­гу­бить», – го­во­рила мать поверх моей че­ты­рех­лет­ней головы, явно не по­ни­ма­ющей и уже из-за этого за­по­ми­на­ющей так, что потом уже ничем не выбь­ешь.”

“Мать – залила нас му­зы­кой. (Из этой Музыки, обер­нув­шейся Ли­ри­кой, мы уже ни­когда не вып­лыли – на свет дня!) Мать за­то­пила нас как на­вод­не­ние. Ее дети, как те бараки нищих на берегу всех ве­ли­ких рек, от­ро­дясь были об­ре­чены. Мать залила нас всей го­речью своего нес­быв­ше­гося приз­ва­ния, своей нес­быв­шейся жизни, му­зы­кой залила нас, как кровью, кровью вто­рого рож­де­ния.”

В 1902 году у Марии Алек­сан­дровны был об­на­ру­жен ту­бер­ку­лёз, семья уехала для её ле­че­ния в Италию. Марии Алек­сан­дровны не стало, когда Марине было 13 лет.

“О, как мать то­ро­пи­лась, с нотами, с бук­вами, с «Ун­ди­нами», с «Джэн Эйрами», с «Ан­то­нами Го­ре­мы­ками», с през­ре­нием к фи­зи­чес­кой боли, со Св. Еленой, с одним против всех, с одним – без всех, точно знала, что не успеет, все равно не успеет всего, все равно ничего не успеет, так вот – хотя бы это, и хотя бы еще это, и еще это, и это еще… Чтобы было чем по­мя­нуть! Чтобы сразу на­кор­мить – на всю жизнь! Как с первой до пос­лед­ней минуты давала, – и даже давила! – не давая улечься, умяться (нам – ус­по­ко­иться), за­ли­вала и за­би­вала с верхом – впе­чат­ле­ние на впе­чат­ле­ние и вос­по­ми­на­ние на вос­по­ми­на­ние – как в уже не вме­ща­ющий сундук (кстати, ока­зав­шийся без­дон­ным), не­ча­янно или на­рочно? “