«Радость — вот что главное»: формула живописи Константина Коровина

Ху­до­жес­твен­ный критик Сергей Ма­ков­ский в статье, пос­вя­щен­ной 70-летию К.А.Ко­ро­вина писал, что он из “сав­ра­сов­ского пей­за­жиста” прев­ра­тился в “цве­тис­того па­ри­жа­нина”, ос­тав­шись “не­увя­да­емым цве­те­нием того рус­ского им­прес­си­онизма, ко­то­рый сбли­зил в конце 19 века наше ис­кусс­тво с фран­цуз­ской школой”.

В 70 лет Кон­стан­тин Ко­ро­вин стал писать рас­сказы и ме­му­ары “Моя жизнь”, из ко­то­рых я хотела при­вести вам нес­колько от­рыв­ков.

“При­ехал брат мой Сергей, ко­то­рый уже пос­ту­пил в Мос­ков­скую школу жи­во­писи, ваяния и зод­чес­тва…По­ка­зав работы мои в Учи­лище, на­пи­сал письмо матери, что Костю примут в Школу без эк­за­мена, потому что очень пон­ра­ви­лись мои работы про­фес­со­рам Сав­ра­сову и Перову…причем прис­лал из Москвы за­ме­ча­тель­ные вещи: краски в ко­роб­ках, кисти, па­литру, ящичек старый, - всё это было до того за­ме­ча­тельно и упо­ительно.”

“И вот я в мас­тер­ской Школы жи­во­писи в Москве. Сам Сав­ра­сов, живой, стоит передо мной. Он ог­ром­ного роста, у него боль­шие руки, и лицо его как у Бога, и все, что он го­во­рит, как от Бога. До чего я любил его!

- Весна, - го­во­рит нам Сав­ра­сов, — фиалки в Со­коль­ни­ках, уже зелень рас­пус­ти­лась. Сту­пайте туда, да… На ство­лах ив желтый мох блес­тит, от­ра­жа­ется в воде… Воды весны! Да, сту­пайте…

— А как писать? — помню, спрашивает его ученик Волков.

— Писать? — не­до­уме­вает Сав­ра­сов. — Надо по­чувс­тво­вать, чуть тро­нуть только, надо видеть, да… По­чувс­тво­вать кра­соту, при­роду!

- В синей кур­точке смот­рит на него Ле­ви­тан — смот­рит боль­шими гла­зами и думает. И мы оба были в вос­торге — все по­ни­мали.

- Да как сде­лать, вы­ра­зить, пой­мать эту при­роду? Краски надо, цвет и форму, и только? больше ничего?

— Правду нужно, — говорит Левитан.— Радость, — говорю ему я.”

Я разделял его созерцание, но не любил, когда он плакал.— Довольно реветь, — говорил я ему.— Константин, я не реву, я рыдаю, — отвечал он, сердясь на меня. Но делался веселей.”

“- Вот что, Кон­стан­тин, - сказал он (В.Д.По­ле­нов), - прошу тебя серь­езно, скажи мне правду – что, тебе нра­вится моя боль­шая кар­тина «Хрис­тос и греш­ница»? Скажи ис­кренно, что в ней тебе ка­жется не так.

— Вот что, Ва­си­лий Дмит­ри­евич, мне все равно, что там дей­ствие, момент сцены и что жен­щина ис­пу­ганно смот­рит на Христа, ко­то­рый решит ее участь, убьют ее кам­нями или нет. Но в кар­тине есть пейзаж, на­пи­сан­ный по этюдам, как бы с натуры. В нем есть солнце страны. Но ваши кар­тины и этюды с натуры рус­ской при­роды мне больше нра­вятся. Ваша кар­тина, вернее, ее тема, зас­тав­ляет, так ска­зать, ана­ли­зи­ро­вать воп­росы жизни, тогда когда ис­кусс­тво жи­во­писи имеет одну цель — вос­хи­ще­ние кра­со­той.

Поленов пристально смотрел на меня.— А может быть, ты и прав. Я как-то и не думал об этом.”

“Пре­по­да­ва­тели мои были прек­рас­ные люди. Они все умерли. Пос­лед­ний из них – В.Д.По­ле­нов – не­давно. И все они у меня там, где-то внутри меня, глу­боко. Вос­по­ми­на­ния о них родят слезы нес­ка­зан­ной бла­го­дар­ности. Жизнь и ха­рак­тер сла­га­лись под вли­янием ра­дости и без­гра­нич­ной доб­роты, ко­то­рую я встре­тил в них. Они несли дары вы­со­ких чувств, вос­хи­ще­ния ис­кусс­твом.”

“Три года назад я получил письмо здесь, в Париже, что умер Василий Дмитриевич Поленов.

Письмо было от его жены, На­та­лии Ва­силь­евны. Она тро­га­тельно на­пи­сала мне, что Ва­си­лий Дмит­ри­евич, умирая от ста­рости, был в полном соз­на­нии. «За два дня до смерти он сказал мне, — писала жена. — Дос­тань мне этюд Кон­стан­тина, речку в Жу­ковке. И повесь здесь, передо мной на стене. Я буду смот­реть. А если умру, напиши ему в Париж поклон, скажи, что уви­димся, может быть, опять на этой речке…»

“Вскоре я по­лу­чил се­реб­ря­ную медаль за жи­во­пись. Ле­ви­тан тоже. В Учи­лище сос­то­ялся тор­жес­твен­ный го­дич­ный акт….Мы тотчас по­ехали к Антону Пав­ло­вичу Чехову… А.П. пос­мот­рел на наши медали и сказал:

- Ерунда! Не настоящие.- Как – не настоящие! – удивился Левитан.- Конечно. Ушков-то нет. Носить нельзя. Вас обманули – ясно.- Да их и не носят, - уверяли мы.

- Не носят!..Ну вот. Я и говорю, что ерунда. Пос­мот­рите у го­ро­до­вых, вот это медали. А это что? – обман.”

“Мой поп­ла­вок мед­ленно шел по те­че­нию реки и вдруг пропал. Я дернул кончик удочки — рыба мед­ленно шла, по­дер­ги­вая конец. У лодки я ее под­хва­тил под­сач­ком.

— Что поймал? — спросил Шаляпин. — Какая здоровая!— Язь.

Ша­ля­пин тоже вни­ма­тельно следил за поп­лав­ком и вдруг изо всех сил дернул удочку. Леска обор­ва­лась.

— Что ж ты так, наотмашь? Обрадовался сдуру. Леска-то тонкая, а рыба большая попала.— Да что ты мне рассказываешь, леска у тебя ни к черту не годится!Покуда я переделывал Шаляпину снасть, он запел:

Вдоль да по речке…

— На рыбной ловле не поют, — сказал я.Шаляпин, закидывая удочку, еще громче стал петь:

Серый се­ле­зень плывет…

Я, как был одетый, встал в лодке и бросился в воду. Доплыл до берега и крикнул:— Лови один.И ушел домой.К вечеру пришел Шаляпин. Он наловил много крупной рыбы. Весело говорил:

И на могилу тыПридешь искать мой крест,Его увидишь ты, цветами нежнымиРоскошно окруженный.4Нарви побольше их на память обо мне.Взрастило сердце их,Что так тебя любило.Те песни милые, не спетые тебе…8Слова любви, что сердце утаило…

Ваша, Елена Сегал

По­пу­ля­ри­за­тор ис­кусс­тва

P.S. Мой аб­со­лют­ный фа­во­рит этой выс­тавки