Выставка “Искусство возвышает душу…” мою душу не возвысила. О том, кто виноват, и что делать – читайте в статье

Дом рус­ского за­ру­бежья имени Алек­сан­дра Сол­же­ни­цына пред­став­ляет выс­тавку, пос­вя­щен­ную жизни и твор­чес­тву ху­дож­ницы Марии Баш­кир­це­вой. В рос­сий­ских соб­ра­ниях работ Баш­кир­це­вой мало, по­этому на выс­тавке наряду с ори­ги­на­лами пред­став­лено много копий.

Она ро­ди­лась в 1858 году в дво­рян­ской семье, в Пол­тав­ской гу­бер­нии Рос­сий­ской им­пе­рии, но с 12-лет­него воз­раста жила во Фран­ции. Жи­во­писи обу­ча­лась в Ака­де­мии Ро­дольфо Жю­ли­ана, единс­твен­ном учеб­ном за­ве­де­нии в Париже, где учили ри­со­вать женщин.

Баш­кир­цева меч­тала стать пе­ви­цей, но в 16 лет у нее ди­аг­нос­ти­ро­вали ча­хотку, по­этому с меч­тами о сце­ни­чес­кой карь­ере приш­лось прос­титься. Тогда она решила стать про­фес­си­ональ­ной ху­дож­ни­цей, много ра­бо­тала в мас­тер­ской по 8–10 часов в сутки, ее работы были при­няты для эк­спо­ни­ро­ва­ния в зна­ме­ни­тый па­риж­ский Салон.

Твор­чес­кое нас­ле­дие Баш­кир­це­вой – это не только более по­лу­тора сотен картин и около двух­сот ри­сун­ков, хра­ня­щихся ныне в му­зей­ных и час­тных соб­ра­ниях по всему миру, но и ее днев­ник, ко­то­рый она вела с 12 лет. Наз­ва­ние выс­тавки – это цитата из днев­ника ху­дож­ницы. Премьер-ми­нистр Англии Уильям Глад­стон в одной из своих пуб­ли­ка­ций в 1890 году назвал «Днев­ник» Баш­кир­це­вой одной из самых за­ме­ча­тель­ных книг XIX века. Марина Цве­та­ева, пот­ря­сен­ная днев­ни­ком Баш­кир­це­вой, пос­вя­тила ей свой первый сбор­ник стихов “Ве­чер­ний альбом”.

Ей даровал Бог слишком много!И слишком мало – отпустил.О, звездная её дорога!Лишь на холсты хватило сил...4Я с этой девушкой знакомаУвы, конечно, не была!Но, как она – сидела домаИ золотой узор ткала.8В привычной клетке одиночеств,Где и живет одна – душа,Как много в дневниках пророчеств,Когда Любви тебя лишат!12Ей даровал Господь так много!А Жизнь – крупинками считал.О, звездная её дорога!И Смерть – признанья пьедестал!16

Мария умерла в 26 лет, ее днев­ник был издан пос­мер­тно. Ва­ле­рий Брюсов писал: "Ничто так не вос­кре­шает меня, как "Днев­ник" Баш­кир­це­вой. Она - это я сам со всеми своими мыс­лями, убеж­де­ни­ями, меч­тами..."

Я ходила по выс­тавке, смот­рела кар­тины, читала цитаты из днев­ника и всё си­ли­лась понять, что же все в ней на­хо­дили, кроме не­по­мер­ного тщес­ла­вия. Да, силь­ная страс­тная натура. Да, в эпоху, когда уделом жен­щины было вы­ши­ва­ние на пяль­цах, а пре­де­лом меч­та­ний – удач­ная партия, она стала одной из первых ху­дож­ниц. Но тем не менее, ничего на выс­тавке меня не тро­нуло. Ин­те­ресно, что кар­тины, пред­став­лен­ные на экране в циф­ро­вом ва­ри­анте, мне пон­ра­ви­лись го­раздо больше, чем тем, что эк­спо­ни­ру­ются. Из чего я сде­лала вывод, что копии не пе­ре­дают той чувс­твен­ности, ко­то­рая есть в ори­ги­на­лах.

При­вожу вам фо­тог­ра­фии с выс­тавки и цитаты из днев­ника, чтобы вы могли сос­та­вить свое мнение. Меня за­це­пила одна единс­твен­ная фраза, она в самом конце статьи.

«К чему лгать и ри­со­ваться! Да, не­сом­ненно, что мое же­ла­ние, хотя и не на­дежда, — ос­таться на земле во что бы то ни стало. Если я не умру мо­ло­дой, я на­де­юсь ос­таться в памяти людей как ве­ли­кая ху­дож­ница, но, если я умру мо­ло­дой, я хотела бы издать свой днев­ник, ко­то­рый не может не быть ин­те­рес­ным».

“Я писала и пишу бе­зус­ловно ис­кренно именно потому, что на­де­юсь быть из­дан­ной и про­чи­тан­ной…ни­когда, ни на одну минуту не хотела смяг­чать того, что могло бы выс­та­вить меня в смеш­ном или не­вы­год­ном свете. Да и на­ко­нец, я для этого слиш­ком высоко ставлю себя. Итак, вы можете быть вполне уве­рены, бла­гос­клон­ный чи­та­тель, что я вся в этих стра­ни­цах. Быть может, я не пред­став­ляю дос­та­точ­ного ин­те­реса для вас, но не ду­майте, что это я, ду­майте, что это просто че­ло­век, рас­ска­зы­ва­ющий вам все свои впе­чат­ле­ния с самого детс­тва. Это очень ин­те­рес­ный че­ло­ве­чес­кий до­ку­мент.”

“Я соз­дана для три­ум­фов и силь­ных ощу­ще­ний, — по­этому лучшее, что я смогу сде­лать, — это сде­латься пе­ви­цей. Если Бог по­мо­жет мне сох­ра­нить, уве­ли­чить и ук­ре­пить мой голос, — тогда я могу дос­тиг­нуть три­умфа, ко­то­рого так жаждет душа моя.”

“Со­от­ветс­твенно моей теории о пе­ре­не­се­нии любви, вся сумма ее, ко­то­рой я об­ла­даю, сос­ре­до­то­чена в нас­то­ящей момент на Вик­торе, одной из моих собак. Я зав­тра­каю, а он нап­ро­тив меня по­ло­жил на стол свою слав­ную боль­шую морду. Будем любить собак, одних только собак! Люди и кошки — не­дос­той­ные твари.”

“Приз­наться ли? Я не смею… Все будут кри­чать: караул! караул! Ну-ка, приз­на­вайся!.. Дело в том, что «си­дя­щая Бо­го­ро­дица» Ра­фа­эля мне не нра­вится. Лицо Бо­го­ро­дицы бледно, цвет лица какой-то не­ес­тес­твен­ный, вы­ра­же­ние — под­хо­дя­щее скорее какой-нибудь гор­нич­ной, чем Святой Деве, матери Христа. Но зато там есть «Маг­да­лина» Ти­ци­ана, ко­то­рая при­вела меня в вос­торг. Только всегда есть какое-нибудь «только» — у нее полные, слиш­ком пухлые руки: прек­рас­ные руки для пя­ти­де­ся­ти­лет­ней жен­щины.”

“Я обожаю Ти­ци­ана, Ван Дейка, но этот нес­час­тный Ра­фа­эль! Только не узнал бы кто-нибудь, что я пишу! Меня при­няли бы за дуру. Я не кри­ти­кую Ра­фа­эля — я не по­ни­маю его, со вре­ме­нем я, ко­нечно, пойму его кра­соты.”

“Я не знаю, почему это прос­тые люди любят меня, я и сама чувс­твую себя хорошо среди них; я во­об­ра­жаю себя ца­ри­цей, я говорю с ними с бла­го­во­ле­нием, и ухожу после ма­лень­кой овации, как се­годня. Если бы я была ко­ро­ле­вой, народ обожал бы меня.”

“Гос­поди, прости мне, что я плачу! Есть люди нес­час­тнее меня, есть люди, ко­то­рые терпят не­дос­та­ток в хлебе, между тем как я сплю на кру­жев­ной пос­тели; есть люди, ко­то­рые ранят свои босые ноги о камни мос­то­вой, между тем как я хожу по коврам; ко­то­рым кровом служит только небо, между тем как надо мною го­лу­бой ат­лас­ный по­то­лок. Быть может, Гос­поди, ты меня на­ка­зы­ва­ешь за мои слезы — так сделай так, чтобы я более не пла­кала!”

“Когда Хрис­тос ис­це­лил бес­но­ва­того, уче­ники спро­сили его, почему те, ко­то­рые про­бо­вали ис­це­лить его, не могли этого сде­лать? Хрис­тос от­ве­чал им: это из-за вашего не­ве­рия, потому что, ис­тинно говорю вам, если бы вы имели веру с гор­чич­ное зерно и ска­зали бы этой горе: «пе­рейди сюда», она — пе­решла бы, и ничего бы не было не­воз­мож­ного для вас. Читая эти слова, я как бы проз­рела и, быть может, в первый раз по­ве­рила в Бога. Я под­ни­ма­лась, я не чувс­тво­вала себя; я скла­ды­вала руки, я под­ни­мала глаза, я улы­ба­лась, я была в эк­стазе.”

“Маль­чишка, го­ре­мыка, под­би­тый про­каз­ни­ком и пок­ры­тый иезу­итом, ре­бе­нок! И это я любила! Ба! Отчего нет? Любит же муж­чина ко­котку, гри­зетку, дрянь какую-нибудь, кресть­янку. Ве­ли­кие люди и ве­ли­кие короли любили нич­то­жес­тва и не были за то раз­вен­чаны.”

“Люди потому сты­дятся своей наготы, что не счи­тают себя со­вер­шен­ными. Если бы они были уве­рены, что на теле нет ни одного пятна, ни одного дурно сло­жен­ного мус­кула, ни обе­зоб­ра­жен­ных ног, то стали бы гулять без одежды и не сты­ди­лись бы.”

“Читать Баль­зака не вы­годно: упот­реби я это время на работу, я приб­ли­зи­лась бы к тому, чтобы самой стать… Баль­за­ком в жи­во­писи!”

“Я не могла се­годня ис­по­ве­даться перед обед­ней из-за Робера-Флери, так что при­час­тие приш­лось от­ло­жить на завтра, ис­по­ведь была пре­ори­ги­наль­ная — вот она:

— Вы не без грехов, — сказал мне свя­щен­ник после обыч­ной мо­литвы, — не сог­ре­шили ли вы в ле­ности?

— Ни­когда.

— В гордости?— Всегда.— Вы не поститесь?— Никогда.— Не оскорбили ли кого-нибудь?— Не думаю, но возможно; вообще — много всяких мелочей, батюшка, особенного — ничего.— Да простит вас Бог, дочь моя, и т. д. и т. д.”

“Часто и пов­сюду при­хо­дится слы­шать споры о про­вин­нос­тях мужчин и женщин, люди просто из себя вы­хо­дят, до­ка­зы­вая, что тот или другой есть на­ибо­лее ви­нов­ный. Не нужно ли вме­шаться мне, чтобы прос­ве­тить нес­час­тных граж­дан земли? Муж­чина, об­ла­дая из­вес­тного рода ини­ци­ати­вой почти во всем, должен быть приз­нан на­ибо­лее ви­нов­ным; хотя на ос­но­ва­нии этого он вовсе не может счи­таться более злым, чем жен­щина, ко­то­рая, яв­ля­ясь су­щес­твом в не­ко­то­ром род пас­сив­ным, в из­вес­тной сте­пени из­бе­гает от­ветс­твен­ности, не будучи однако на ос­но­ва­нии этого лучше, чем муж­чина.”

“Я пишу К., что хотела бы быть муж­чи­ной. Я знаю, что я могла бы сде­латься чем-нибудь, но куда при­ка­жете де­ваться со своими юбками? За­му­жес­тво — единс­твен­ная дорога для жен­щины; для муж­чины есть трид­цать шесть вы­хо­дов, у жен­щины только один. Как же тут не под­хо­дить к людям как можно ближе, когда при­хо­дится вы­би­рать суп­руга!.. Ни­когда еще я не была в таком воз­му­ще­нии против сос­то­яния жен­щины. Я не нас­только бе­зумна, чтобы про­по­ве­до­вать это не­ле­пое ра­венс­тво, ко­то­рое есть чистая утопия (и потом это низкий жанр!), потому что какое может быть ра­венс­тво между такими раз­лич­ными су­щес­твами, как муж­чина и жен­щина. Я ничего не прошу, потому что жен­щина уже об­ла­дает всем, чем должна об­ла­дать, но я ропщу на то, что я жен­щина, потому что во мне жен­ского разве только одна кожа.”

“Что бе­зоб­разно в жизни, так это то, что все должно со вре­ме­нем поб­лек­нуть, ссох­нуться и уме­реть!”

“Чего мне страс­тно хо­чется, так это воз­мож­ности сво­бодно гулять одной, ухо­дить, при­хо­дить, са­диться на ска­мейки в Тюль­ери и осо­бенно в Люк­сем­бург­ском саду, ос­та­нав­ли­ваться у ху­до­жес­твен­ных витрин, вхо­дить в церкви, музеи, по ве­че­рам гулять по ста­рин­ным улицам; вот чего мне страс­тно хо­чется, вот сво­бода, без ко­то­рой нельзя сде­латься ху­дож­ни­цей. Ду­ма­ете вы, что всем этим можно нас­лаж­даться, когда вас соп­ро­вож­дают или, когда от­прав­ля­ясь в Лувр, надо ждать карету, ком­пань­онку или всю семью?”

«Надо быть фе­но­ме­ном», — го­во­рил Жулиан, но я не могла. Вот прошло три года, а что я сде­лала? Что я такое? Ничто. То есть я хо­ро­шая уче­ница, и это все; но где же фе­но­мен, блеск и треск?”

“Я с ума схожу, думая, что могу уме­реть в без­вес­тности. Самая сте­пень моего от­ча­яния по­ка­зы­вает, что это должно слу­читься.”

“По край­ней мере, умирая мо­ло­дою, вну­ша­ешь сос­тра­да­ние всем другим. Я сама расс­тра­ива­юсь, думая о своей смерти. Нет, это ка­жется не­воз­мож­ным. Ницца, пят­над­цать лет, Рим, бе­зумс­тва в Не­аполе, жи­во­пись, чес­то­лю­бие, нес­лы­хан­ные на­дежды — и все для того, чтобы окон­чить гробом, не по­лу­чив ничего, даже не ис­пы­тав любви!”

“Любите ли вы чудных Дев на кар­ти­нах Ра­фа­эля? Я могу прос­лыть за не­вежду, но скажу вам, что это меня не тро­гает… В них есть чувс­тво и бла­го­родс­тво, перед ко­то­рым я прек­ло­ня­юсь, но ко­то­рое я не могу любить. «Афин­ская школа» того же Ра­фа­эля, ко­нечно, ве­ли­ко­лепна, и ни с чем не срав­нима, как и другие его про­из­ве­де­ния, осо­бенно в гра­вю­рах и фо­тог­ра­фиях. Тут есть чувс­тво, мысль, ды­ха­ние ис­тин­ного гения. За­метьте, что я также враг низ­мен­ных телес Ру­бенса и прек­рас­ных, но глупых баб Ти­ци­ана. Нужно со­еди­не­ние духа и тела. Нужно, по­добно Ве­лас­кесу, тво­рить, как поэт, и мыс­лить, как мудрец.”

“Ис­кусс­тво воз­вы­шает душу даже самых скром­ных из своих слу­жи­те­лей, так что всякий из них имеет в себе нечто осо­бен­ное срав­ни­тельно с людьми, не при­над­ле­жа­щими к этому воз­вы­шен­ному братс­тву.”

“В то время, как мой на­тур­щик от­ды­хал, я впала в какое-то по­лу­за­бытье, сидя на диване, и вдруг… я пред­ста­вила себя ле­жа­щей с боль­шой вос­ко­вой свечой в из­го­ловье. Так вот какова будет раз­вязка всех моих тре­вол­не­ний. Уме­реть! Я так боюсь. И я не хочу. Это ужасно. Я не знаю, как это де­ла­ется у разных счас­тлив­цев, но я дос­тойна со­жа­ле­ния с тех пор, как пе­рес­тала воз­ла­гать на­дежды на Бога. Когда это пос­лед­нее высшее при­бе­жище из­ме­няет, ос­та­ется только уме­реть. Без Бога нет ни поэзии, ни глу­бо­ких чувств, ни гения, ни любви, ни чес­то­лю­бия.”

“Страсти бро­сают нас из сто­роны в сто­рону в не­на­деж­ные об­ласти разных стрем­ле­ний, же­ла­ний, не­ле­пых край­нос­тей мысли. Че­ло­век неп­ре­менно нуж­да­ется в чем-нибудь высшем, сто­ящем над его жизнью, в Боге, ко­то­рому он нес бы свои гимны и свои мо­литвы, в Боге, к ко­то­рому мог бы при­бег­нуть со своими про­ше­ни­ями, ко­то­рый все­мо­гущ и перед ко­то­рым можно излить всю душу. Я хотела бы слы­шать приз­на­ние всех, когда-либо живших, за­ме­ча­тель­ных людей: не­ужели они не при­бе­гали к Богу в своей любви, в своих стра­да­ниях, в своих мечтах о славе.”

“Се­годня от­прав­ляли в Россию тело нашего ве­ли­кого пи­са­теля Тур­ге­нева, умер­шего две недели тому назад. На вок­зале — очень тор­жес­твен­ные про­воды. Го­во­рили Ренан, Абу и Вы­ру­бов, ко­то­рый своей прек­рас­ной речью, на фран­цуз­ском языке тронул при­сутс­тву­ющих более, чем другие. Абу го­во­рил очень тихо, так что я плохо слы­шала, а Ренан был очень хорош и на пос­лед­нем прости у него дрог­нул голос. Я очень гор­жусь при виде по­чес­тей, ока­зы­ва­емых рус­скому, этими ужас­ными гор­де­цами фран­цу­зами. Я их люблю, но пре­зи­раю. Они по­ки­нули На­по­ле­она на Святой Елене!..”

“Мое тело плачет и кричит, но что-то, что выше меня, радуется жизни, несмотря ни на что.”

“Двум лю­бя­щим су­щес­твам вся все­лен­ная пред­став­ля­ется чем-то чу­дес­ным и со­вер­шен­ным, словом, тем, чем пред­став­ляли ее себе такие фи­ло­софы, как Арис­то­тель и я! Вот в чем, по-моему, зак­лю­ча­ется ве­ли­кая при­тя­га­тель­ная сила любви.”

“Любовь дает возможность представить себе мир таким, каким он должен был быть…”

Я своим чи­та­те­лям нас­то­ятельно ре­ко­мен­дую об­ра­тить вни­ма­ние на другую выс­тавку в Доме рус­ского за­ру­бежья, о ко­то­рой я писала ранее. На мой взгляд, “Ars Sacra nova. От мифа к сим­волу” – одна из лучших выс­та­вок Москвы-2024.